Категория: 

 

Слушай Израиль.

"Шма Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай Эхад..." 

В 1996 году я решил уволиться с телевидения. Это был мой последний рабочий день. Снимаем мы мужичка, главного повара гостиницы «Дан Панорама», а в соседней комнате, кто-то мычит. Тут повар прерывается и кричит в стену, - Папа, они тебя все равно снимать не будут! Мычание прекращается. Я спрашиваю, - А зачем ему сниматься, вашему папе? - Он хочет рассказать о своей жизни, - говорит повар, - Может, сделаете вид? – Так, для плезира поснимайте, чтобы у него давление не поднялось… - Рабочий день закончился, - отрезает мой оператор Ави и начинает собирать оборудование. (У них, на телевидении, это было железно, 7 часов работы, два обязательных перерыва, и на все «положить». Собственно, поэтому, я и увольнялся, ничего нового там уже нельзя было сделать.) Стало мне больно, достал я свою камеру-мартышку, и сказал сыну-повару, - Мне торопится некуда. Показывайте папу. Заходим в полутемную комнату. На кресле качалке сидит старик и смотрит на меня круглыми глазами. Повар говорит, - Папа, познакомься, это самый известный режиссер.

 - Это было сразу после войны, - начинает старик, еще прежде чем я успеваю сесть… - А это увидят люди? – подозрительно кивает на камеру. - Обязательно, - говорю, – это она выглядит, как мартышка. Но это профессиональная камера, дедушка. Говорите! - Так вот, - говорит старик, - мы ездили по Польше искали сирот. Мы постановили в нашем кибуцном движении, что должны успеть раньше религиозных. Те ведь тоже искали. Мы хотели, чтобы не заморочили они детям головы. Я-то знал, что такое религия, я жил и родился в Польше, в религиозной семье. Но вовремя одумался… Так вот, приезжаю я в один монастырь, под Краковом. Проводят меня к настоятелю. Говорю ему, так и так, я из Израиля, ищу детей – сирот, хотим их вернуть на нашу историческую родину. Он мне говорит, - садитесь, попейте нашего чая травяного. Сижу, пью чай, а он рассказывает. - Да, - говорит, - есть у нас еврейские дети, скрывать не буду. Наш монастырь брал детей. Настоятеля соседнего монастыря повесили, когда узнали. Я боялся, но когда до дела доходило, не мог отказать. Ну, сами посудите, приходят евреи в монастырь. Тихо, ночью, чтобы никто не видел. Стучат в окно. Открываю. Они заходят, с ними их сынок маленький, еле на ножках стоит. Завернутый в пуховый платок, только глаза видны. Возьмите, говорят, завтра нас увозят. И вижу, как мама ему личико открывает, волосики разглаживает, и целует его, целует, чувствую, как прощается. И знаю я - они не вернутся. Ну, как тут не взять?! Беру. - Спасибо вам огромное, - говорю настоятелю, - вы настоящий праведник!  А он мне говорит, - и так, бывало по 5-6 за ночь. Идут и идут. Я боюсь. Но беру. И братья в монастыре они все про это знали. И молчали. Ни один не проговорился. 

- Спасибо вам, спасибо, - повторяю, - вам и всем братьям монастыря. Спасибо, что сохранили наших детей. - А теперь вы приехали их забрать, - он продолжает - Повезу их на родину, - говорю. А он мне говорит, - а как вы их отличите, детей ваших? - Что значит, как отличу? – спрашиваю – У вас же списки остались?! - Нет, – говорит, - нет никаких списков. Мы никаких списков не составляли. А если бы их нашли, не дай Бог?! - Послушайте, - говорю, - спасибо за спасение детей, конечно, но я без них не уеду. Покажите мне их. Я их заберу. И все. - Вы что ж, насильно их заберете? - Почему насильно, я им все объясню… - Они ничего не помнят, что вы им объясните? - Что у них были другие родители, - говорю, - что они наши дети… - Мы их давно уже считаем нашими! детьми, - говорит. - Но они наши дети! - Докажите! – говорит. - Есть у наших детей, - говорю, - одно отличие… 

- Это наши дети! – говорит он жестко. – Никакой проверки я делать не позволю. И встает. И я встаю. И чувствую, что за мной встает весь наш многострадальный народ. И говорю веско, - а ну-ка, ведите меня к детям. - Хорошо, пойдемте, - говорит он спокойно. – Но на меня не надейтесь. Сами определите, где ваши дети. На глаз.

И приводит он меня в большой зал. В такую огромную спальню. И вижу я там много – много детей. Белобрысых, чернявых, рыжих, разных… Время вечернее. Ложатся спать. Все дети причесаны, сыты, чистые личики, румянец на щечках… сразу видно, с любовью к ним относятся. Стоим мы посреди зала, и настоятель говорит мне, - Ну, как вы определите, где ваши дети, а где нет?.. Молчу. Не знаю, что ему ответить. А он мне говорит, - Если ребенок захочет, мы насильно держать не будем. Обещаю вам. - И продолжает… просит, - Родителей своих они не помнят. Вместо их родителей, - мы. Не мучайте их. Оставьте здесь. Тут проходит мимо чернявенький, я ему на идише говорю, - как поживаешь, малыш? А он мне по - польски отвечает, - здравствуйте, меня зовут Иржи, я вас не понимаю. - У всех польские имена, - слышу я голос монаха. – Все говорят только по-польски. Их дом здесь. И тут я окончательно понимаю, что ничего сделать не смогу. Что это насилием будет, если я буду искать их, объяснять, уговаривать; ну даже если я определю кто наши дети, они же не согласятся ехать! Надо оставить все, как есть, - думаю. – И уходить. 

Вот уже потушили свет. Вот уже все легли. Поворачиваюсь, чтобы идти… Смотрю на настоятеля. Он разводит руками. Думаю, - «Ну не в тюрьме же я их оставляю, им здесь хорошо…»… И тут, откуда только все берется?! Впрочем, знаю, откуда! Из детства… Я вдруг спрашиваю настоятеля, - А можно, я им только один вопрос задам? - Можно, говорит, задавайте. И тогда я набираю воздуха в легкие. И громко, чтобы все слышали, говорю, - «Слушай, Израиль, Бог наш, Бог един»… До сих пор, мурашки по телу идут, когда это вспоминаю. Вспоминаю, как все стихло… Такая тишины наступила!Гробовая тишина! И вдруг у окна приподнялись две головки, а потом у двери еще две, и у прохода одна. Приподнялись и смотрят на меня. Смотрят и смотрят. И вижу я их глаза, - такие большущие, удивленные! И тут спускают они ноги на пол. И вдруг начинают ко мне бежать! Как по команде. Со всех сторон. Стучат голыми ножками по полу, и бегут. И так, слету, втыкаются в меня. А я плачу, не могу сдержать слезы. Обнимаю их, заливаюсь слезами! И повторяю все время, - Дети, мои дорогие, вот я приехал, ваш папа! Приехал я забрать вас домой! 

Смолкает старик. Вижу, как дрожит у него подбородок. - Не было дома, чтобы не знали этой молитвы - говорит, - Утром и вечером повторяли, - «Слушай Израиль, Бог наш, Бог один…» - жила она в сердце каждого. Снова молчит. Я не прекращаю съемку. Вижу, это еще не конец. И действительно, он продолжает. – Оглядываюсь я, - говорит он, - стоит этот мой настоятель. И так у него голова качается, как у китайского болванчика и он тоже еле сдерживается, чтобы не завыть. И дети вдруг, вижу, разворачиваются к нему. На него смотрят, на меня оглядываются, снова на него, на меня. И вдруг начинают к нему пятиться, а я молчу. Сказал себе, что буду молчать. И все! Пусть сами решают. 

И тут вдруг настоятель говорит, - Дорогие мои дети, как я счастлив, - говорит, - что вы возвращаетесь домой. Они останавливаются. Вижу, он еле выговаривает слова… - Все исчезнет, дети мои, - говорит, - вот увидите! Не будет религий, наций, не будет границ… Ничего... Ничего не будет разъединять нас. - Любовь только останется, - говорит. И вдруг делает к ним шаг, обнимает их и улыбается! Улыбается! – Любовь, - она и есть религия, - говорит. - Вот возлюбим мы ближнего, как самого себя:не меньше, не больше, - возлюбим! Как самого себя, вот тогда и раскроется нам, что есть только Любовь. Что Он – Любовь, дети мои! Любовь! А мы все – семья. Весь мир, дети мои – большая семья! И замолкает. Дети стоят, молчат. Я молчу. Все мы молчим… - А я к вам обязательно приеду!? – говорит он. - Обязательно приеду, а как же! Вы только не забывайте нас, там, дома. Потом поворачивается и уходит. Спотыкается у выхода, чуть не падает… 

Так я их и привез сюда, - говорит старик. Двенадцать мальчиков. Всех мы воспитали в нашем кибуце. Я ими очень гордился. Трое погибли в 73-м, в войну «Судного Дня». Тяжелая была война. Йоси сгорел в танке на Синае. Арье и Хаим прямым попаданием. Еще один Яаков поженился на Хане - такая была свадьба веселая, а через три года, в автобусе в Иерусалиме, это был известный теракт, подорвались. Настоятель приехать не успел… После этих слов старик замолчал. Я понял, что съемка закончена. Я уехал из этого дома уже поздним вечером. Сын-повар приготовил мне такой ужин, какого я в жизни не ел. Я обещал, что смонтирую очерк и привезу им. 

Назавтра была срочная работа, я завершал свое пребывание на телевидении. Они выжимали из меня последние соки. Через неделю я решил просмотреть материал. Вытащил кассету… Пусто… Испугался. Стал вертеть туда-сюда, проверил где только можно, даже поехал к своим ребятам операторам - подумал, может у меня что-то с головой. Одни мне сказали, что забыл включить на запись. Другие, что может быть кассету заклинило. Третьи, что эту камеру «JVC» надо выкинуть. Вообщем, не снялось ничего… Вечером позвонил повару. Долго готовился к разговору. Он выслушал меня. Потом сказал, - Знаете, я вам очень благодарен. Вот тебе раз! – думаю. А он говорит, - за то, что остались, выслушали его. А потом вдруг говорит, - отец мой сейчас в больнице, похоже, что осталось ему несколько дней жизни. Но он лежит тихий, как ребенок, не стонет, не кричит, улыбается… 

Прошло много лет с тех пор. Честно говоря, потом я слышал много подобных историй о том, как дети вспоминали молитву. Истории были похожи до мельчайших деталей. Я даже подумал грешным делом, что старик все это придумал… Но не давал мне покоя настоятель. - Идеалист, утопист, фантаст, – думал я о нем, - Куда там этому миру до любви! А тем более до одной семьи. Но не отпускали меня его слова. Пока я не нашел доказательства, что так все и будет. Пока не встретил Учителя. 

 
Источник: блог Семена Винокура, режиссер, сценарист
 
Иллюстрация: Самуэль Бак, автопортрет

Copyright © 2017 Philadelphia Church International